ПАО «КАМАЗ» (kamaz) wrote,
ПАО «КАМАЗ»
kamaz

Categories:

Евгений Евтушенко. Поэта вне народа нет (глава из поэмы)



Евгений Евтушенко написал много замечательных стихотворений и поэм, среди которых есть и поэма «Поэта вне народа нет», одна глава которой посвящена строителям Камского автогиганта.

Когда усталою толпой
идут строители КамАЗа,
какой мне кажется пустой
плаката бодрая гримаса.
Он у столовки молодцом
висит с восторженным лицом.
Нет настоящей жизни в нем,
он весь напыщен и надуман.
Хорош плакат, когда умен,
а этот, извините, дурень!
Живет он будто в облаках.
Жизнь для него неощутима.
Хотя не бреется плакат,
нет на его щеках щетины.
Румян, как яблоко ранет,
плакат, красивый сам собою.
С плакатом жилпроблемы нет.
Его жилплощадь — на заборе.
Плакат не плачет, не поет.
Плакат не сплюнет и не свистнет.
Не выражается, не пьет
и так задумчив, что не мыслит.
Не вспоминал плакат с тоской
Арбат, украинскую хату,
не знал усталости, какой
не пожелаю и плакату.
А между тем несчастен он —
наивный этот символ счастья,
поскольку явно обделен
рабочей гордостью участья.
Закон строителей в стране,
как ни мешают пустобрехи,
есть неучастье в трепотне,
зато участие в эпохе.
Да, им не так уж просто жить,
их труд — не марш на фестивале,
но их не надо тормошить,
чтобы на подвиги вставали.
Есть у тебя, рабочий класс,
не ради грамот и оваций
талант — в бетон всю душу класть,
но без души не оставаться.


Вон там — полперечницы в щи
в столовке высыпал монтажник.
Следов от бед, его мотавших,
в его улыбке не ищи.
Улыбка эта так добра,
хотя отгрохал беспримерно
цех километра в полтора,
сам не имея даже метра.
На тесноту он не ворчит,
лишь придержал карман украдкой,
где в книжке Брэдбери торчит
отвертка, будто бы закладка.
Себе он хвастаться не даст
о том, как ночью на площадке
гасил горящий пенопласт
и съел огонь ему полшапки.
Ни на кого он не сердит,
дитя нелегких пятилеток,
и даже с лихостью сидит
на голове огня объедок.
Его рабочая спина
полна величием сознанья,
что на спине лежит страна
с ракетодромами, стогами.
По всей спине, по ширине —
шоссе, заводы, шахты, цирки,
а телебашен на спине —
как будто банок медицинских!
На ней — футбол, на ней — хоккей,
на ней — театры, танцы-шманцы,
и ходят вежливо по ней
по старым шрамам иностранцы.
Все, что убиты на войне,
все, что до боли мало жили,
в той похоронены спине —
она стены кремлевской шире.

На спину столькое легло!
Но встал, прикончив щи, монтажник,
расправив плечи так легко,
как будто груз на них не тяжек.
Забыл о том, что на спине.
Его движения неловки.
Он видит нечто в глубине
стучащей мисками столовки.
Там, взяв пластмассовый поднос,
виденье в образе девчонки,
и на щеках еще мороз,
и на руках еще «верхонки».
Ее ничуть в глазах парней
не портит шалый проблеск «фикса»,
и на спецовочке у ней
ее пенатов имя — «Выкса».
Она в заморском парике
из натурального нейлона,
и кисть малярная в руке
на случай самообороны.
И ей беда невелика
из-за такого непорядка,
что прорвалась ржаная прядка
из-под брюнета-парика.
И парень, как скользя по льду,
ей опускает потихоньку
конфету «Мишка» на ходу
в чуть приоткрытую «верхонку».
И парню в лоб не закатав,
тот дар девчонка принимает
и все, что надо, понимает,
глазами что-то загадав.
И парень лезет вновь наверх
во вспышках сварочных трескучих,
к судьбе своей страны навек
монтажным поясом прикручен.

...Как в тайном смысле всех искусств,
когда их жизнь сама вскормила,
есть в стройках горько-сладкий вкус
надежд на измененье мира.
И в стройках есть прощанья боль —
чуть пошатнувшись обалдело,
увидеть вдруг перед собой —
увы! — законченное дело.
Но, потихонечку скорбя,
перед своим созданьем робок,
строитель чувствует себя,
хотя б на миг — но всем народом.
Строитель... В этом слове — Петр
с окном, прорубленным в Европу,
но сладок пот, рабочий пот
лишь человеку, не холопу.
Петр протянул нам пятерню,
и ты, КамАЗ, как первый ботик,
свежо прекрасен потому,
что гений буйствует в работе.
Как позолоченных цепей,
чураясь лести песнопений
о гениальности своей,
народ—он сам народный гений!

Когда усталою толпой
идут строители КамАЗа,
из их транзисторов гурьбой
выпархивают звезды джаза.
Дорога в лужах, кирпичах.
Промокнув, хлопают портянки,
но чертиками на плечах
танцуют блюзы негритянки.
Идут строители, шутя,
в свои вагончики, общаги
и у эпохи и дождя
не просят скидки и пощады.
Идут в спецовках, кожушках,
а в целлофановых мешках
(по моде местного розлива)
несут елабужское пиво,
трепещущее в их руках.
А из Елабуги глядят
глаза Цветаевой Марины,
глядят, как будто на солдат
на той войне неповторимой.
Глаза, по-доброму строги,
с печалью сдержанно-высокой
прощают, что ее стихи
едва ли знает каждый сотый.
Но все же есть среди могил,
слюдою льда мерцая робко,
в снегу, который боль прикрыл,
и к ней протоптанная тропка...

Когда усталою толпой
идут строители КамАЗа,
как термин рабскости слепой,
я отвергаю слово «масса».
Народный университет —
КамАЗ, где жизнь бурлит, грохочет.
Но что такое «масса»? Нет
двух одинаковых рабочих.
Есть и рабочий-карьерист,
рабочий-хам, рабочий-лодырь,
но эти гады пробрались
бочком в рабочую породу.
Когда иной передовик
стал вроде куклы для собраний,
в себе он сам передавил
надежды молодости ранней.
В народе тот не состоит,
кто пошлой мыслью пропитался
о роли правящей элит —
научной или пролетарской.
Нам никакой не нужен трон,
где восседали бы коварно
надменный синхрофазотрон
или, задравший нос, кувалда.
Не лезет пусть в социализм
тот, кто до выкриков охочий:
«А ну, очкарик, сторонись!
Ты кто таковский? Я —рабочий!»
Псевдорабочий говорок
противен так же, как отвратный
научной шляхты гонорок:
«Мы — мозг страны. Мы — технократы».
Страны великой нашей мозг
не только ССП и МОСХ —
он и под шляпой инженерской,
и под рабочим кепорком,
он и под ситцевым платком
крестьянки тульской или пермской.

Тот не народ, в ком есть корысть.
Но мало быть трудягой скромным.
Жизнь превратится просто в жисть
и прозябаньем станет темным.
Не жизнь — ишачить допоздна
с электросваркой и с лебедкой.
А после что? Забить «козла»
костьми, пропахшими селедкой?
Дух поменять на домино —
какая лживая невинность,
ведь трудолюбие одно
без правдолюбья — муравьиность.
Лжеправдолюбцам грош цена.
От их сутяжничества тошно,
ведь правдолюбие крикуна
без трудолюбия — ничтожно.
Когда я говорю «народ»,
я обращаюсь только к людям,
в ком трудолюбье с правдолюбьем
срослись — ничто не разорвет.

Народ — моя семья, родня,
но я в родне весьма разборчив.
Народ не идол для меня.
Я сам народ. Я сам рабочий.
Поэта вне народа нет,
как сына нет без отчей тени,
то стоит одеревенеть —
и упадешь до отчужденья.
Есть отчужденье подпевал.
В чем связь с народом подпевалы?
Да только в том, что он, бывало,
с народом вместе выпивал.
В его стихах и сталь, и медь,
да только рифма против правил.
Вся цель его — успеть подпеть.
Вдруг упрекнут — недопрославил.
С народом вроде бы кумясь,
но с ним на равных не бедуя,
творит намаз тебе, КамАЗ,
муллой опасного бездумья.
Как пролетарственно ни пой,
в поэте что-то от буржуя,
когда намека нет на боль
ни на свою, ни на чужую.
Народом вскормленный делок
литературных коридоров,
он от народа так далек,
как разливной томатный сок
от настоящих помидоров.
Воспев все виды кукуруз
и тех, кто в космосе не дрогнул,
он сам на деле просто трус,
а тот, кто трус,— тот вне народа.

Есть отчужденье отпевал.
В чем связь с народом отпевалы?
Его пугают самосвалы —
он по лаптям затосковал.
С какой тоской боярский быт
он отпевает, словно дьякон.
Малюта, видно, им забыт,
а может быть, тайком оплакан.
Певец кокошников, берез,
он пахнет спесью барско-рабской.
Он вам не то, что до Октябрьской —
и до Февральской не дорос.
Он отпевает Русь икон,
по деревенькам их воруя.
На стенах — бывших рысаков
полуисплесневшая сбруя.
В сиянье царских пятаков
что ни вещичка здесь — то редкость.
Лишь нет на стенах батогов,
какими били наших предков.
Какой-такой Руси посол
певец, который сыто, чинно
готов прикрашивать позор,
чье воплощенье — Салтычиха?
Он—из поддельных русаков.
Когда жалеть он не умеет
забитых насмерть мужиков,
живых он, что ли, пожалеет?
Он скорбно в бороду поет,
но в «алярюсе» нет исхода...
Кто вне своей эпохи, тот
и, принародясь,— вне народа.

Есть отчужденье токовал,
самозаслушавшихся томно.
Таких сражают наповал
слова «портянка» или «домна».
Поэт-глухарь, кого он спас?
Он, как особенная птица,
боится слишком низко пасть,
чтобы до «пользы» опуститься.
Поэт-глухарь всегда урод,
когда, презрев народ за сивость,
превыше слез твоих, народ,
он ставит рифмочки красивость.
Страх снизойти с вершин до «масс»
его, как червь элитный, точит,
не для его пера КамАЗ —
он искамазаться не хочет.
Тебя до строчки, Пастернак,
сгребает он, как экскаватор,
и ложной избранности знак
несет на лбишке узковатом.
Но не понять вовеки вам,
жрецы изящности и жрички,
слез, вдруг прихлынувших к глазам
у Пастернака в электричке.
Зовут бессмертных образцы:
«Забудь красивые уюты!»
Кто отвернется от минуты,
не сможет вечность обрести.
Псевдобессмертен смысл побега
с эстетской лирой под плащом.
Поэт — народная победа,
когда народ в нем воплощен.

Люблю надежный русский стих.
Сейчас в нем время недорода,
но тот, кто Пушкина постиг,
тот навсегда не вне народа.
Нам завещал патриотизм
крестьянской доли, а не кваса,
пытаясь сам душой спастись
в спасенье пахаря, Некрасов.
Есенин строчкой не соврал,
и, людям став до боли нужной,
тальянка выросла в хорал
такой черемухово-вьюжный.
Жизнь в революцию вложив,
громил поделки мелкой сошки,
мерзавцев наших и чужих,
как бронепоезд, Маяковский.
И было время — шли в штыки
и ворвались в Берлин на танках
родные русские стихи
со звездочками на ушанках.
И в нас входили с молоком
великой матери России
Светлов, Твардовский, Смеляков,
врастали в нас и нас растили.
Стихи — такое поле битв!
Пусть те, в ком чувства не хватает
своих поэтов полюбить,
себя народом не считают.
Большой читатель — сам поэт,
мысль отличая от поветрий.
Поэта вне народа нет,
но нет народа вне поэтов.

Любой, кто умственно заплыл,
один «Футбол-хоккей» читая,
в какой стране живет — забыл,
лишь ясно—близко от Китая.
Что в мире трогает его,
когда он, анекдотя плоско,
не мыслящее существо,
а к телевизору присоска?
Народ — кто сам себе не врет.
Народ — кто враг духовной лени.
Лишь тот, кто мыслит,— тот народ.
Все остальные — населенье.
Как мыслящих соединить?
Как протянуть сквозь все бездумье
от рыбака на Лене нить
до академика из Дубны?
Шагая на лесоповал,
устав цемент и грунт ворочать,
народ в поэтах видеть хочет
не подпевал, а запевал.
Какая сила у строки,
когда на самых чистых нотах
в ней—осмысление страны
в ее трагедиях и взлетах!

В смешенье снега и дождя
однажды вечером над Камой
я на роддом набрел, идя
дорожкой лунной домотканой.
Меня заметила в окне
татарка-няня, улыбнулась,
и в глубь палаты оглянулась,
и пальцем погрозила мне.
Решив, однако, нежестоко,
что я — из страждущих папаш,
вдруг подняла пищавший кокон,
глазами спрашивая «Ваш?».
И улыбнувшись ей ответно,
«Нет»,— покачал я головой,
хотя неправдой было это:
ведь он был мой — он был живой.
И вновь, пища поочередно,
с наоборотностью в зрачках
второй, и третий, и четвертый
явились мне в ее руках.
В наоборотный мир попавши,
орали юные миры,
и, как подвыпивший папаша:
«Мои! — кричал я.— Все мои!»

Поэт всегда большой ребенок.
Поэт всегда большой отец
новорожденных, убиенных,
а не отец — тогда мертвец.
И если нету в нас того
большого умного отцовства,
уж лучше, чтоб рука отсохла
и не писала ничего.
И взрослых дядей теребя,
слепя сиянием глазенок,
ждет осмысления себя
новорожденный камазенок.
Он восхитительно орет,
он что-то хочет всем поведать...
Чтобы понять себя, народ
и создает своих поэтов.


ПАО «КАМАЗ» в социальных сетях: Fb VK YT IG TW G+
Tags: КАМАЗ, разное, стихотворения
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo kamaz april 20, 2018 15:04
Buy for 20 tokens
Подписывайтесь на официальный YouTube-канал ПАО «КАМАЗ»: http://www.youtube.com/c/КомпанияКАМАЗ1969
Comments for this post were disabled by the author